EN 中文 

Соблюдая букву

В России стартует проект «Международная выставка каллиграфии». Её организатор, холдинг MVK, помимо всевозможных коммерческих выставок, реализует оригинальные культурные инициативы. В 2007 году Передвижной полярный музей, созданный MVK, добрался до Северного полюса. В 2006 году компания провела выставку на Эйфелевой башне. И вот новая затея: возродить в России искусство каллиграфии. Со всего постсоветского пространства собрали лучших каллиграфов, пригласили гостей из Японии, Израиля и США. 16-21 сентября их работы покажут в Академии художеств в Санкт-Петербурге и затем отправят в путешествие по стране.

В преддверии этого корреспондент КП встретился с художником-каллиграфом Евгением Добровинским.

  • Евгений Максович, вам не кажется, что в эпоху всеобщей компьютеризации возродить искусство каллиграфии вряд ли возможно?

Евгений Добровинский: Повсеместно внедрить перьевые ручки, ввести в вузах курс чистописания — невыполнимо. Но напомнить, что каллиграфия есть высокое искусство, вполне осуществимо. Лично мне такая позиция очень близка. Для меня каллиграфия — художественная импровизация, а не утилитарная дизайнерская задача.

  • Несколько неожиданно слышать это от человека, который ещё в советское время считался ведущим специалистом по шрифтам…

Евгений Добровинский: Я всегда был сам по себе, хотя просидел в худсовете «Промграфики» (Первое в СССР художественное объединение, занимающееся фирменным стилем) почти 10 лет. Есть художники, которые конструируют наборные шрифты, а есть те, кто свободно пишет. Я отношусь ко вторым. Каллиграфия — вариант станкового искусства. Она обращена внутрь человека, выражает индивидуальность.

  • Как случилось, что вы начали заниматься именно шрифтами?

Евгений Добровинский: В Полиграфическом институте у меня не получался академический рисунок. Я рисовал эскизно, часто нарушая пропорции. А тогда критерием качества считался социалистический реализм. Мои рисунки этому не соответствовали. Поэтому я и занялся шрифтом — там не требовалось хранить верность соцреализму.

  • Вы стали известны в далёком 1974 году, выиграв международный конкурс плаката в Брно. Причём вы послали свои работы на конкурс, минуя какие-либо организации. Как вам это удалось?

Евгений Добровинский: Я не рассчитывал на победу, поэтому и послал. Это была моя дипломная работа — серия плакатов для филармонического отдела музыкальных театров. Плакаты полностью строились на шрифтах. Я посмотрел рукописи Шостаковича и сделал из них космическую структуру: ноты превращались во вселенную. Мне и сегодня за те плакаты не стыдно. C тех пор я пишу шрифты от руки, это и есть основа шрифтового искусства. Только овладев им, можно сделать нечто оригинальное в кириллическом шрифте. Пока что кириллица плетётся в арьергарде у латиницы.

  • Почему?

Евгений Добровинский: Между ними есть принципиальная разница — латинский шрифт как система абсолютно совершенен. В него насильственно не вторгались, он развивался, начиная с Древней Греции (или даже от финикийцев) и до XV века, то есть до изобретения книгопечатания. Латиницей удобно писать, она красива и логична.

Кирилл и Мефодий внедрили на Руси греческий шрифт, то есть с самого начала мы подражали заморским оригиналам. Впрочем, даже если бы этой системе отмеряли тысячу лет, мы бы сейчас имели шрифт не хуже латинского. Но у нас Пётр I поставил всю нашу культуру в кильватер западноевропейской. Кириллицу много раз подгоняли под стандарт латиницы. А в 1990-е годы, когда пришло компьютерное проектирование, срочно понадобились новые кириллические шрифты. Сделать их быстро можно было только если взять латинские и дорисовать кое-какие специфические русские буквы.

  • И как нам спасти кириллицу?

Евгений Добровинский: Я не уверен, что её надо спасать. Надо просто перейти на латинский шрифт. Добавить некоторые преимущества русского алфавита, например, адекватное соотношение звука и буквы. У меня даже есть проект перехода на латиницу с учетом польского, чешского, сербского, хорватского опыта.

  • В Интернете есть информация о ваших каллиграфических мастер-классах. Вы не расскажете о них поподробней?

Евгений Добровинский: Студенты дизайнерских вузов сегодня сразу начинают проектировать шрифты на компьютере, абсолютно не умея рисовать. 95% информации, которая нас окружает, — реклама, СМИ, этикетки-упаковки — очень низкого качества: это сделали ремесленники. Секрет же в том, что все пластические искусства, в том числе рекламная, книжная, шрифтовая графика, основаны на умении рисовать. И я учу людей рисовать, в том числе, шрифт. Чтобы они понимали, что буква — исторический артефакт, создававшийся веками. И хотя бы кратко дизайнер обязан пройти этот путь, если он относится к своей профессии как к искусству. Не могу утверждать, что мою позицию разделяют другие каллиграфы, я — в меньшинстве, если не в одиночестве. Но у меня есть преданные ученики, которые мой метод работы и обучения пропагандируют.

  • В чем специфика вашего метода?

Евгений Добровинский: Я не показываю готовые работы на экране. Поскольку я свободно владею каллиграфией (от средневековой до китайской), то ставлю на мольберт пачку листов и рисую. Параллельно рассказываю про букву — и зрители видят, как она рождается. Занятия длятся неделю, мы проводим вместе по 8-10 часов в день, рисуем, обсуждаем работы. Процесс очень эмоциональный.

  • И такие творческие прививки способны помочь в рутинной работе, как вы говорите, в ремесле?

Евгений Добровинский:На это мастер-классы и нацелены. Сейчас у художников огромные возможности, что лишь усложняет их выбор. А в советское время нам предлагали три гарнитуры шрифта — литературную, журнальную рубленную и обыкновенную. Мы возмущались, как это ужасно. А теперь 300 шрифтов. Начинаешь искать подходящий — и не находишь. Мне часто задают вопрос: по какому принципу выбирать шрифты. На него можно ответить, научившись рисовать буквы, поняв их устройство. Шрифт должен подходить по ритму, ощущению от страницы, по читабельности. В типографике много тонкостей.

Источник: приложение к газете «Ведомости» «Как потратить» (№ 61 от 16. 06.2008)

Вернуться к списку
До открытия выставки 469 дней
Мудрые мысли
Красота человека — в красоте его письма.